Тайны Харькова. Городские подземелья

04 вересня 2026 р. 17:58

04 вересня 2026 р. 17:58

Про харьковские подземелья знает всякий. Что под городом лежит целая сеть ходов. Что от Покровского монастыря можно пройти под Лопанью и выйти на той стороне. Что купеческие дома на Рыбной соединены между собой, а из подвалов Университетской горки ход тянется чуть ли не до вокзала. Что кто-то будто бы прошёл, и вышел, и рассказывал. Ходов этих не видел никто.

Зато существует карта. Её перерисовывали, перепечатывали, вешали в рамке; с неё сняты почти все схемы, которые вам покажут сегодня. Карту начертил один человек, и чертил он её тридцать лет.

2

Документ, с которого всё началось, известен ровно один. Это запись 1668 года, где сказано, что под Харьковской крепостью устроен подземный ход к воде: длиной около тридцати четырёх метров на нынешнюю меру, шириной в три, с выходом, скрытым от постороннего глаза. Назывался он водяным тайником и предназначался для того, чтобы осаждённая крепость могла брать воду. В той же записи сказано, что тайник уже тогда был в дурном состоянии.

Больше нет ничего. Ни второго документа, ни плана, ни описи. Из одной этой строки за двести с лишним лет вырос целый подземный Харьков.

3

Никанор Ильич Гребенюк служил чертёжником Харьковской городской управы сорок один год и вышел в отставку в чине, о котором не стоит и говорить.

Началось у него в семьдесят первом, когда его, молодого ещё, послали снимать план подвалов в купеческом доме на спуске под Университетской горкой — дом шёл на слом. В дальнем углу второго погреба он увидел заложенную арку.

Кладка была старая, не купеческая: крупный кирпич другого обжига, на извести с толчёным кирпичом. Гребенюк, человек аккуратный, снял её на план и отметил примечанием.

Через месяц дом разобрали, участок сровняли и застроили, и подвалов не стало.

Он потом всю жизнь говорил, что если бы ему тогда дали три дня и двух землекопов, он бы всё решил в семьдесят первом году. Может быть, и правда.

4

Метод у него был не кладоискательский, а канцелярский, и в этом его сила и его беда.

Он был чертёжник. Он умел то, чего не умели азартные люди с лопатами: собирать бумаги. Планы кварталов, дела о постройках, страховые описи, отчёты о прокладке водопровода и канализации, старые межевые чертежи, монастырские записи. Всё, где могло мелькнуть слово «погреб», «подвал», «ход», «пустота».

Из этого он тридцать лет строил карту.

Карта была великолепная. Он чертил её тушью на склеенных листах, размером с обеденный стол, и вёл в двух линиях. Сплошной линией — то, что видел собственными глазами и обмерял сам. Пунктиром — то, что предполагал.

Он был честный человек и разницу между этими линиями соблюдал свято. К пунктиру он ставил в поле карандашные пометы: «по описи 1834 г., в натуре не проверено», «предположительно», «показание домовладельца, недостоверно».

Сплошных линий на карте было немного. Погреба, цистерны, ледники, коллекторы — всё короткое, всё замкнутое, ничего никуда не ведущее.

Пунктира было в двадцать раз больше, и пунктир соединял всё со всем.

5

Тридцать лет он копал. Копал не сам — нанимал. Землекоп в сезон брал восемьдесят копеек, а Гребенюк получал жалованья немного; он экономил на всём и брал работу на дом, переписывая по ночам чужие чертежи.

Он вскрыл семнадцать мест.

Ход под старым домом на Рыбной шёл двенадцать метров и упирался в ледник соседнего дома, устроенный в тысяча восемьсот сороковом году. Ход из монастырского подвала оказался цистерной для воды, круглой, глухой. Из четырёх «ходов», указанных домовладельцами, три были обвалившимися выгребами. Один раз, на Клочковской, он прошёл под землёй почти сорок шагов и вышел в чужой каретный сарай, что стоило ему объяснений в полиции.

Каждый раз повторялось одно и то же. Пустота была, кладка была, иногда очень старая. И каждый раз она через несколько десятков шагов кончалась, потому что была не ходом, а помещением. Люди роют себе погреба, а не тоннели; погреба лежат рядом, как соты, и не сообщаются, потому что сообщаться им незачем.

Гребенюк отмечал результат на карте сплошной линией и переходил к следующему пунктиру.

Жена его, Ольга Ивановна, умерла в восемьдесят девятом. Дочь Вера вышла замуж в Полтаву и звала отца к себе; он не поехал, потому что архивы были здесь. В доме у него к концу стояли стол, кровать, семь связок выписок и карта.

В управе его считали чудаком безобидным и полезным: он знал городские подвалы лучше всех и его звали, когда где-нибудь проваливалась мостовая.

6

В девяносто восьмом к нему прибился гимназист Семён Ковтун, лет шестнадцати, из тех мальчиков, что заболевают подземельями на всю жизнь. Ковтун лазал, куда старику было уже не под силу, таскал фонарь и рулетку, и слушал. Гребенюк, никогда ни с кем об этом не говоривший, вдруг стал говорить — и говорил три года, потому что нашёлся человек, которому было интересно.

Он объяснял мальчику про пунктир. Что пунктир — не находка, а вопрос. Что честная карта тем и хороша, что на ней видно, чего ты не знаешь. Ковтун кивал.

Ковтуну было девятнадцать, и он смотрел на карту, и видел на ней подземный город.

7

В мае девятьсот первого на Университетской горке рыли траншею под трубу и просели в пустоту.

Гребенюка позвали как всегда — определить, не грозит ли обвалом. Он спустился с фонарём и через минуту сел на землю, потому что у него отнялись ноги.

Ход был широк. В три метра — так, что двое разъезжались бы плечом к плечу. Свод коробовый, кладка крупного старого кирпича на извести с толчёным кирпичом, та самая, что он видел один раз в жизни, в семьдесят первом году, в погребе снесённого дома.

Он шёл и считал шаги. Он знал, сколько будет, потому что в записи 1668 года было сказано сколько, и все тридцать лет он надеялся, что запись врёт.

Свод местами провалился, и приходилось лезть через глину. На двадцатом метре он вымок: сверху шла вода. На тридцать четвёртом метре был конец.

Не завал. Не обвал. Торцевая стена, выложенная тем же кирпичом и в перевязку со сводом, — то есть стена не позднейшая, а изначальная, поставленная теми же руками в том же году. Дальше хода никогда и не было. Тут он всегда кончался, потому что дальше и не требовалось: за стеной, метрах в трёх, начинался склон и вода.

Водяной тайник существовал. Он был именно такой, как в документе: тридцать четыре метра, три метра ширины, дурное состояние. Он вёл от крепости к воде и никуда больше.

Он был не началом сети. Он был всей сетью целиком.

8

Гребенюк работал в тайнике четыре месяца.

Он обмерил его весь, снял разрезы, зарисовал кладку, взял образцы раствора, отыскал заложенный выход и установил, где тот выходил на склон. Работа вышла отличная — лучшее, что он сделал за жизнь.

В октябре он подал в управу докладную записку. В ней говорилось, что подземный ход под Университетской горкой обнаружен и обмерен, что он тождествен водяному тайнику, упомянутому в записи 1668 года, и что никаких примыканий, ответвлений и продолжений он не имеет.

Далее следовал вывод, ради которого записка и писалась. На основании тридцатилетних наблюдений автор находит, что единой сети подземных ходов в Харькове не существует и не существовало; что подземные пустоты города суть погреба, ледники, цистерны и коллекторы, устроенные в разное время и между собою не сообщающиеся; и что все известные ему рассказы о сквозных ходах при проверке в натуре не подтвердились ни разу.

Записку прочли. В резолюции было сказано: принять к сведению, к делу.

Печатать её никто не стал. Она была скучная. Она сообщала, что чуда нет, — а это не новость, это отсутствие новости.

9

Никанор Ильич умер в марте девятьсот третьего, на семьдесят первом году.

Дочь приехала из Полтавы, продала дом и мебель, а бумаги отдала Ковтуну, потому что больше их отдать было некому, а жечь рука не поднялась.

Семёну Ковтуну было к тому времени двадцать четыре, он служил в «Южном крае» и писал бойко.

Он получил семь связок выписок, докладную записку в копии и карту.

10

Очерк «Подземный Харьков» вышел в девятьсот седьмом, с продолжением в трёх нумерах, и имел успех, какого автор и сам не ждал.

Ковтун не соврал ни разу. Он честно написал, что покойный Н. И. Гребенюк тридцать лет собирал сведения о подземных пустотах города и составил их сводный план. Он привёл историю водяного тайника. Он даже упомянул, что многое на карте помечено автором как предположительное.

Упомянул — одной строкой, в середине второго нумера.

А карту дали клише на целую полосу.

В клише пунктир и сплошная линия различались плохо, а в перепечатках, которые пошли по другим изданиям, не различались вовсе. Карандашные пометы на полях — «в натуре не проверено», «показание домовладельца, недостоверно» — в клише, разумеется, не попали: их и на оригинале-то было не разобрать без лупы.

И город увидел то, что увидел: тридцатилетний труд человека, знавшего харьковские подвалы лучше всех на свете, и на нём — сеть ходов, соединяющая монастырь, горку, купеческие дома и уходящая под реку.

Тридцать лет вопросов были напечатаны как тридцать лет ответов.

Докладную записку не перепечатал никто и никогда. Она осталась в деле управы, а что стало с делами управы после, известно.

11

Ковтун прожил долго и до конца жизни говорил, что ничего не выдумывал, и это была чистая правда.

Карту его стараниями перерисовывали ещё лет пятьдесят. С неё сняты почти все схемы харьковских подземелий, которые вам покажут сегодня, — и в каждой перерисовке пунктир становился чуть твёрже, а подписи «предположительно» отпадали, как отпадает в пересказе всё, что мешает.

Водяной тайник на этих схемах есть. Он там маленький, у самого края, и от него во все стороны идут линии.

В натуре от него не идёт никуда ничего.

Тридцать четыре метра, три метра ширины, свод местами провален, сверху вода. Единственный настоящий подземный ход Харькова, о котором сохранился документ. Человек, потративший жизнь на то, чтобы доказать существование подземного города, нашёл его — и тем самым доказал, что подземного города нет.

Этого не заметил никто, потому что он написал об этом скучно, а начертил красиво.

Харківські